Истории спасения, или Как мы стали взрослыми. (Каннер)Купить книгу, доставка почтой, скачать бесплатно, читать онлайн, низкие цены со скидкой, ISBN 978-5-222-33426-3

Аннотация к книге "Истории спасения, или Как мы стали взрослыми"
автор Каннер

В книге «Истории спасения, или Как мы стали взрослыми» Марина Каннер и Елена Цыбулина собрали воспоминания людей, чье детство и юность пришлись на годы Великой Отечественной войны. Это бывшие узники концлагерей и гетто и те, кто спасал их с риском для собственной жизни. Марина и Елена, родившиеся в начале XXI века, встречались в Москве, Петербурге, Туле, Таганроге, Иерусалиме, Реховоте с последними свидетелями самой страшной войны XX века. Истории, рассказанные героями этой книги с предельной откровенностью, потрясают. Большая история без них не может считаться полной.

Читать онлайн выдержки из книги "Истории спасения, или Как мы стали взрослыми"
(Автор Каннер)

К сожалению, посмотреть онлайн и прочитать отрывки из этого издания на нашем сайте сейчас невозможно, а также недоступно скачивание и распечка PDF-файл.

До книги"Истории спасения, или Как мы стали взрослыми"
Вы также смотрели...

Другие книги серии "Без серии"

Другие книги раздела "История. Исторические науки"

Читать онлайн выдержки из книги "Истории спасения, или Как мы стали взрослыми" (Автор Каннер)

Марина

Елена

Цыбулина

Истории спасения, или Каи мы стали взрослыми

МОСКВА РОСТОВ-НА-ДОНУ «ФЕНИКС» 2019

УДК 94(450+571)

ББК 63.3(2)622

КТК031

К19

К19

В оформлении текстов книги использованы фрагменты графического цикла «Стена плача» художницы Лидии Шульгиной (1957-2000).

Координатор проекта

Наталия Анисина

Ответственный редактор

Алла Хемлин

При поддержке Российского еврейского конгресса

Марина Кайнер, Елена Цыбулина

Истории спасения, или Как мы стали взрослыми / Марина Каннер, Елена Цыбулина. - Москва; Ростов-на-Дону: Феникс, 2019. - 144 с.

ISBN 978-5-222-33426-3

© М. Каннер

© Е. Цыбулина

© А. Гельман

© Студия «Вьюга»

© Архитектурно-художественный холистический синдикат «Послезавтра»

© Л. Шульгина (наследник)

Основан в 7996 году

Российский еврейский конгресс

Голоса и лица Великой истории

История - время, прожитое людьми. Если верно, что историю делают люди, верно и то, что история отражается в них.

Для нас это стало очевидно (буквально.1), когда мы занялись портретной съемкой по окончании курса в школе фотографии имени Родченко. Так родилась идея выставки фотопортретов бывших узников концлагерей и гетто, тех, кто спасал их с риском для собственной жизни, - Праведников народов мира, а также тех, кто избежал оккупации, но все равно пострадал от ужасов войны.

Нам хотелось сохранить живую пямять о событиях почти восьмидесятилетней давности, запечатлеть тех немногих людей, которые сегодня могли бы рассказать об истории от первого лица. Мы встречались с ними в Москве, Санкт-Петербурге, Туле, Таганроге, Иерусалиме, Реховоте...

После двухгодичной подготовки мультимедийная выставка «Спасители» состоялась в Музее Москвы в январе-феврале 2019 года и сразу же переросла в более масштабный проект.

Результатом работы над этим проектом и стала книга, которую мы представляем читателям.

Приступая к работе сначала над выставкой, а затем над книгой, мы не предполагали, насколько объемной и сложной окажется эта задача.

По мере продвижения работы росло и понимание собственной ответственности. Ведь наши собеседники, люди преклонных лет, возможно, в последний раз рассказывали о самом страшном, что случилось с ними. Рассказывали, не сверяясь с документами. Рассказывали так, будто видели все в яви - опять. Бывало очень тяжело, даже мучительно. Причем не только для тех, кто говорил, но и для тех, кто слушал.

Название книги «Истории спасения, или Как мы стали взрослыми» пришло само собой. Так взрослели дети войны. А мы становимся более зрелыми, воспринимая сердцем и умом услышанное от них. И просто необходимо донести сказанное этими замечательными людьми до других, в первую очередь до наших ровесников.

В годы Великой Отечественной войны наши собеседники были детьми или совсем юными, кто-то - немногим младше нас сегодняшних. Чем больше мы узнавали о них, тем больше понимали, что нет пропасти между людьми одного возраста, в какое бы время им ни выпало жить. Люди, с которыми нас свел этот проект, были в годы Катастрофы обычными подростками, как и мы в их возрасте. Разумеется, реалии их жизни и нашей - разные. Однако есть сходство более значимое, более глубокое.

Книга «Истории спасения, или Как мы стали взрослыми» - знак того, что людей всех поколений связывает общность истории, общность жизней.

Нас поразило, что глаза людей, перенесших чудовищные испытания и преодолевших бесчисленные жизненные трудности, полны необыкновенным светом. Они хранили этот свет всю жизнь, прожитую за себя и за погибших - родных и близких. За своих ровесников.

Этот свет - их персональная человеческая победа над бесчеловечной машиной Холокоста.

Этот бесконечный свет - напутствие всем нам. Жить и помнить. Ведь историю делают люди - такие же, как мы и как те, что придут после нас.

Благодарим

Российский еврейский конгресс, Людмилу Евгеньевну Улицкую и Александра Исааковича Гельмана за поддержку проекта;

Фаину Перецовну Саневич, Павла Марковича Рубинчика,

Олега Ефимовича Мортковича за помощь в организации интервью с бывшими малолетними узниками гетто, а также студию «Вьюга» за предоставленные интервью с Праведниками народов мира; генерального директора ГК «Феникс» Леонида Ефимовича Вальдмана и директора филиала «Ульяновский Дом печати»

АО «Ордена Октябрьской Революции, Ордена Трудового Красного Знамени «Первая Образцовая типография» Юрия Ефимовича Вихалевского за помощь в издании книги.

Елена Цыбулина

ГЕЛЬМАН I ПОГОРЕЛЬСКАЯ Ф.САНЕВИЧ I А.САНЕВИЧ НУРМАН IЛУДАРЬI СПЕКТЕР ГЕХТ I ПОДОЛЬСКИЙ МОРТКОВИЧIЭСТИСI ПЕТРЕНКО ПЕРЕЛЬМАН IСРЕБНИК i КАЖДАН РУБИНЧИК I РОГОЗИНА i КОЧЕРОВ ФРЕНКЛАХI СЕДЫХ i ЗИГЕЛЬ ВЕЛЛЕР IГЕНГРИНОВИЧ i КАМАР АРАД IВЕРЦЕЛИШСКАЯ ВАЙСБУРДIМАЦИЯУСКАС ЛЕВЧУКIПОЛУГОРОДНИК МИХАЙЛИЧЕНКО IЛАУ

Александр Гельман

Драмляг, сцнаркт, пуйлцют, оСцеспеишй деатыь.

Лад аят

Носи рстш мой пимми СССР, ладмт Росийсмй нмишшыой тЕптралной промни

«Золотая маска-2019> - за выдающийся вклад в развитие теапшыюго искусства.

Я не ученый и не изучал специально тему «детство и смерть». Но много думал об этом. У меня было множество вопросов к самому себе, и я до сих пор не на все эти вопросы ответил. Но все же кое в чем я, надеюсь, разобрался.

До войны я видел только одну смерть, одного мертвого человека. Потом за одну зиму я увидел десятки, сотни мертвых людей, в том числе мою маму, моего брата, мою бабушку, мою тетю, ее мужа и их сына, моего дядю и его жену и их сына... Смерть не просто присутствовала в моем детстве - смерть гуляла по моему детству как полная хозяйка и делала с моей душой все, что ей было угодно, я даже толком не знаю и никогда не узнаю, что она с ней сделала.

Когда человек рождается, он до какого-то времени, первые годы, не знает ничего о смерти, смерти для него просто нет. Но наступает день первой встречи со смертью, когда ребенок видит первого в своей жизни мертвого человека. Я, например, первого мертвого человека увидел в неполных семь лет, осенью 1940 года. Умер наш сосед, пожилой мужчина, всем известный и уважаемый всеми железнодорожный кассир. Он был русский человек, но свободно изъяснялся и на молдавском, и на еврейском, то есть на всех языках обитателей Дондюшан. Так называлась и называется до сих пор небольшая станция на севере Бессарабии, откуда я родом. А Бессарабия - это та часть Румынии, которая в том же 1940-м году,

но только на три месяца раньше, чем умер наш сосед, была присоединена к СССР в соответствии с секретным соглашением, подписанным Риббентропом и Молотовым. В Дондюшанах в ту пору уже стоял полк Красной Армии, чей оркестр, между прочим, играл на похоронах.

Это были незабываемые похороны. День выдался солнечный, яркий. Покойник лежал в большом просторном гробу посередине двора. Проводить его в последний путь пришло все местечко, все нации.

Я со страхом смотрел на мертвое лицо человека, которого еще три дня назад видел живым и веселым. В моих ушах еще звучал его голос, а мои глаза видели плотно сомкнутые уста, навсегда закрытый рот.

Я тогда еще не умел выражать свои сложные чувства словами, но, вспоминая сейчас тот день, я бы так сформулировал впечатление от первой встречи со смертью: я ощутил, я почувствовал, что ни между чем на свете нет такой глубокой, такой резкой разницы, такой пропасти, как между живым и мертвым человеком. Я почувствовал тогда эту страшную разницу - и ужаснулся. Разве мог я тогда предположить, что через год, даже меньше, мои глаза научатся смотреть на мертвые лица почти так же спокойно, как на живые?

Смена власти в Дондюшанах произошла ночью: легли спать с русскими - проснулись с немцами. Да еще с румынами, потому что одновременно вернулась и прежняя румынская власть.

Комендантов было два, но последнее слово по всем вопросам было, конечно, за немцем. Поэтому, когда немецкий комендант приказал собрать всех евреев, румынский комендант тут же приказ исполнил. Когда все были собраны, - а надо сказать, ни один еврей не спрятался, не удрал, - нас выстроили в колонну по четыре человека, посчитали, дали одну подводу для старых и больных, на которую удалось посадить и нашу бабу Цюпу, едва державшуюся на ногах, и повели, погнали неизвестно куда. В пути выяснилось, что ведут нас в еврейское гетто куда-то на Украину.

Я не знаю, сколько дней или, может быть, недель длилось это скорбное путешествие. Помню, однако, что были не только остановки на ночь, но и привалы на три-четыре дня и больше.

После войны я никогда не пытался получить какую-либо дополнительную информацию об этом «путешествии», никогда не уточнял маршрут, по которому нас вели, или другие детали. Даже отца, пока он был жив, не расспрашивал. Я не хочу об этом времени знать больше, чем я знаю, меня не интересуют новые подробности, с меня достаточно тех, которые сами собой запечатлелись в моей памяти.

Мы шли, шли, останавливались, и снова нас поднимали и гнали дальше, пока мы не оказались в городе Бер- шадь Винницкой области. Помню, что уже начались заморозки: первые ночи мы провели на ледяном полу в каком- то загаженном помещении с высокими потолками - возможно, это была быв-

Истории спасения, или Как мы стали взрослыми

шая синагога. Начиналась самая холодная, самая мерзкая, самая жуткая зима моей жизни - зима 1941/42 года, зима, после которой из четырнадцати человек нашей родни в живых осталось двое. Включая меня.

Начались другие похороны, другая смерть. Первым умер Вэлвалэ, Володя. Он родился перед самым началом войны, мама кормила его грудью. На третьем или четвертом переходе у нее кончилось молоко, мальчик умер. Он умер в пути, мама донесла его мертвое тельце до очередного привала, который пришелся еще на правый (румынский) берег Днестра. Помню, отец не мог найти лопату, потом нашел лопату без ручки, начал копать, и в это время кто-то прибежал и сообщил, что только что скончалась женщина, мать наших знакомых. Было решено похоронить их вместе. Могилу выкопали неглубокую, недалеко от берега, сначала опустили женщину - в чем была, а сверху ей на грудь положили завернутого в какую-то тряпку моего братишку. И засыпали. И пошли дальше.

А через несколько дней на очередном привале, в городе, который назывался, если не ошибаюсь, Ямполь, уже

на Украине, мы оставили лежать на земле умирающую, но еще живую бабушку Цюпу. Она лежала неподвижно, беззвучно. С открытыми глазами. Ни остаться с ней, ни нести ее на руках (подводы уже не было) не разрешали. Охранники предложили два варианта: оставить лежать или пристрелить. Мама вытерла платочком грязь с морщинистого лица бабушки Цюпы, поцеловала ее, и мы ушли...

В Бершади гетто занимало половину города. Наша семья и еще две семьи из Буковины попали в какой-то полуподвал, располагались мы частью на цементном полу, частью на наскоро сколоченных нарах. По мере вымирания одних другие, пока живые, перебирались с пола на нары. Об отоплении даже речи не было, согревались собственным дыханием да соприкосновениями завернутых в тряпье, немытых, голодных, завшивевших тел. А морозы в ту первую зиму войны были такие, что даже толстые кирпичные стены промерзали насквозь.

Одной из первых в этом полуподвале умерла моя мама. Ей был тогда тридцать один год. Я лежал на нарах рядом с ее мертвым телом, плечом к плечу,

целую неделю. Я спал рядом, я что-то ел рядом с трупом матери. Пять дней. Или четыре дня. Или шесть дней. Как она лежала рядом со мной живая, так она продолжала лежать мертвая. Первую ночь она была еще теплая, я ее трогал. Потом она стала холодной, я перестал ее трогать. Пока не приехали и не убрали, но уже не только ее, а еще нескольких человек, успевших умереть за эту неделю в нашем полуподвале. Они убирали трупы иногда раз в неделю, иногда два раза в неделю - это зависело не от количества трупов, а неизвестно от чего.

Никого из моих близких не убили - они сами поумирали. От голода, от холода, от жуткой обстановки, от душевной боли, от безнадежности. От всего вместе.

К весне во многих помещениях стало просторно...

А со мной было все в порядке.

Я все эти годы там, в гетто, непрерывно во что-то играл, особенно много и усердно, с вдохновением играл в войну. Я все время жил в своем воображении, а не в этой жуткой реальности. Моя голова непрерывно рождала воображаемые события, ситуации, я участвовал в крупных сражениях, причем в качестве очень большого начальника, генерала всех генералов. Даже эта жуть не могла погасить, уничтожить мое кипучее воображение. Я до сих пор не знаю, о чем это свидетельствует, - о чем-то хорошем или о чем-то ужасном. Я боюсь об этом думать - похоже, я был не совсем нормальным, и эта непрерывная игра, непрерывное состояние возбужденного воображе

ния и были, вероятно, моим сумасшествием. Я сошел с ума в восемь лет.

Наш полуподвал находился посередине - между рекой и шоссе. «Штаб фронта» я оборудовал в виде землянки возле реки, а в разведку отправлялся к шоссе: там всегда что-то двигалось военное - автоколонны с немецкими или румынскими солдатами, артиллерия, танки. Сначала все шло на восток, потом - на запад. Это были настоящие немецкие части, но под моим личным командованием. Я включал в свои игры реальные военные силы, которые двигались по шоссе, я их поворачивал в нужную мне сторону, они безоговорочно выполняли любые мои команды. В моей войне могло быть все что угодно: например, украинские партизаны могли биться под началом немецких офицеров против румынских жандармов. Я бывал по очереди то немецким, то русским, то румынским генералом, а когда по шоссе прошла итальянская часть, тут же сделался итальянским генералом.

Про реальную войну я мало что знал и знать не хотел - меня интересовала и увлекала лишь моя воображаемая война.

Жизнь довоенная и жизнь в гетто были настолько две разные, две чужие, чуждые друг другу жизни, что они не могли обе поместиться в моей душе. Поэтому, попав в гетто, я свою довоенную жизнь как-то враз забыл, она выпала из моей памяти - и, казалось, навсегда.

Мне ни разу даже не снилась довоенная жизнь. Единственное, что из той жизни перешло в эту, - игра, дух

Истории спасения, или Накш стопи взрослыми

игры. Я увлеченно, непрерывно играл. Оказалось, что для этого совсем не обязательно бегать, прыгать и орать, как это бывало в Дондюшанах. Я научился играть молчком, про себя.

Я испытываю сложные чувства, вспоминая сегодня мои игры в Берша- ди. Хотя понимаю, что именно они меня спасли. И если я сегодня более или менее нормальный человек, во всяком случае, не совсем, не полностью, не до конца сумасшедший, то это только благодаря тому, что тогда, в гетто, я непрерывно, как заведенный, как безумец, играл, играл - все три года непрерывно играл, и потом играл еще долго после возвращения, после войны...

Психика человека очень пластична, податлива, и поэтому человек может приспособиться к любой ситуации и превратиться во что угодно, в кого угодно. Страшно подумать, во что может превратиться человек, причем запросто. Нужны особые меры предосторожности, учитывая эту кошмарную эластичность психики.

Возвращался я из гетто не как-нибудь, а на боевом советском танке. Этот танк одним из первых ворвался в Бершадь.

Вдруг он остановился, свалилась гусеница. Толпа изможденных людей мгновенно обступила машину.

Из башни высунулся моложавый небритый танкист, заулыбался.

- Ну что, жиды, живы? - громко, простодушно спросил он и спрыгнул вниз посмотреть, что случилось.

На него не обиделись - его тискали, обнимали, жали руки, а он смеялся.

Часа два он провозился с ремонтом, я помогал. Он взял меня с собой.

Мы двигались вместе с фронтом. Я не помню, какой это был фронт, кажется, 2-й Украинский, которым, если не ошибаюсь, командовал маршал Конев. А маршалом Коневым командовал я...

Когда мы переехали Днестр, танкист, поискав на карте Дондюшаны, огорченно покрутил головой - оказалось, они лежали в стороне от его боевого маршрута. «Не получается довезти тебя до места», - сказал он, и я уже собрался спуститься на землю, как он вдруг махнул отчаянно рукой, нырнул вниз и, сделав на бешеной скорости крюк километров на тридцать, высадил меня на окраине родного местечка.

Я вернулся в Дондюшаны вооруженный до зубов. Я привез два пистолета - русский и немецкий, кинжальный нож, штук двадцать пулеметных патронов, две ручные гранаты. Я не узнал мою милую родину, с трудом нашел наш дом, который теперь показался мне крошечным, игрушечным. Меня окликнула соседская девочка Клава Руссу - она была так рада, а я ни разу ее за эти годы не вспомнил, забыл, что она есть на свете.

Мне было одиннадцать лет, я не умел ни читать, ни писать.

Взрослые, которые развязали ту войну, взрослые, которые сегодня развязывают бесчисленные так называемые малые войны, никогда не думают о детях. У них у самих имеются какие- то пусть абсурдные, идиотские, но цели. По крайней мере, им кажется, что

они понимают, во имя чего они посылают людей убивать или сами убивают. Они помнят какое-то прошлое, им мерещится какое-то будущее.

Но у детей во время войн все это отсутствует. Детям даже казаться ничего не может. Я, например, совершенно не понимал, кто с кем и зачем воюет. Я не имел понятия о том, что такое фашизм, социализм, кто прав или не прав - Сталин или Гитлер. Я даже не могу толком сейчас вспомнить, знал ли я эти имена. По-видимому, знал, но это не имело для меня никакого значения. Я совершенно отчетливо помню, что, находясь в гетто, я никакой другой жизни, кроме той, что там была, не знал, не помнил и не ждал. Я был уверен, что так будет всегда, вечно. Не надо забывать, что по сравнению с довоенной жизнью, во всяком случае, моей дондюшанской довоенной жизнью, война была необыкновенно зрелищной, интересной, многоплановой: шли танки, машины, шли войска - сначала туда, потом обратно. Всё вокруг шумело, гудело, грохотало. Достать гранату или пистолет не составляло никакого труда.

Мы были детьми - нам нужно было что-то интересное, опасное, чтоб дух захватывало. Если разобраться, война для детей - это все равно что война для умалишенных. Они точно так же ничего не понимают: льется кровь, а они усмехаются, рушатся дома, гибнут величайшие ценности, а они в восторге - здорово как! Я еще не понимал, что такое смерть, а уже видел десятки, сотни мертвых тел, фактически я три года жил в морге. Я скажу страш-

попав

гетто. я свою

ииопок

не могли о в моей дуй

были настолько dt две чужие, чуждые у жизни, что они поместиться Поэтому,

оен

ную вещь: если вы, взрослые, решите начать войну, поубивайте сначала всех детей. Потому что дети, которые останутся живыми после войны, будут сумасшедшими, они будут уродами. Потому что невозможно остаться, сохраниться нормальным человеком, если в то время, когда ты еще не понимал, что такое смерть, Библию, Тору в руках не держал, ты ел, чесался, сморкался рядом с телом мертвой матери, а чтобы выйти пописать за домом, должен был переступить через несколько трупов людей, которых ты день назад или час назад еще знал живыми.

В нормальных, мирных условиях дети осознают неизбежность смерти

постепенно, медленно, в течение ряда лет. Инстинктивно они стремятся пройти этот важнейший, опаснейший рубеж, это испытание как можно более осторожно. Душа ребенка осторожно, трепетно нащупывает путь достойного смирения со своей смертной судьбой.

Как писатель, проживший всю жизнь в СССР, я хорошо знаю, что такое политическая цензура, с которой по мере сил боролся многие годы. Но существует и другая цензура - биологическая, когда сам организм - мускулы, мозг, нейроны, сама кровь препятствуют тому, чтобы человек узнал всю правду о себе. С этой цензурой надо бороться очень осторожно. Возможно, поэтому я и остерегаюсь разобраться до конца во всем, что произошло со мной тогда в гетто. Я боюсь отмены биологической цензуры. Не исключено, что она скрывает от нас то, что непереносимо, что может убить...

Не так давно ко мне пришли две старшеклассницы - Марина Каннер и Лена Цыбулина и сказали: «Мы хотим, чтобы об ужасах гетто узнали наши ровесники».

У каждого времени - свои ровесники. Однако ровесники из разных поколений в полной мере способны к взаимопониманию. У них есть что-то вроде общего нерва. Я рассказал свою историю ровесникам из иного времени. А потом свои истории рассказали другие ровесники.

Ценность этой книги как раз и состоит в удивительной, но и закономерной связи говорящих и слушающих...

Исраэль Мир Лву- пивньй раввин города Таль-Авив. Автад ледов

ио иудаизму, мспоминамй о гадах детства в гетто и мициагере. Лауреат Государственно! девиш Изранив

за государственную и общественную деятельность.

Я родился в 1937-м в Польше, в местечке Пётркув-Трыбунальский. Местная еврейская община прекратила существование в 1942-м - евреев вывезли в лагерь смерти Треблинка. Там погибли мой отец - раввин Пётркува Моше Хаим Лау и мой тринадцатилетний брат Шмуэль. Моя мать - Хая Лау погибла позже - в Равенсбрюке.

Помню, как били моего отца, - мне тогда было пять лет и четыре месяца. Его избили перед всем народом Польши. За что? За то, что не сбрил бороду. Это мое самое первое воспоминание. Об этом все знают, все выжившие об этом помнят - особенно мой брат Нафтали, которому тогда было одиннадцать лет. Он спас мою

жизнь и защищал меня с 1942 года, когда забрали отца.

Каждую главу своей книги про Холокост я отправлял по факсу своему брату и спрашивал у него:

- Когда мне было пять, тебе было шестнадцать. Так скажи мне, все это и правда было или это лишь мое воображение?

Каждая деталь соответствует действительности. А чего я не помню - о том я не писал.

В тот период жизнь меня многому научила. Я узнал о вещах, о которых не рассказывают ни в школе, ни даже в университете, - о характере окружающих людей, о жестокости и безжалостности, с одной стороны, и о люб-

Истории спасения, или Каи мы стали нзрослыми

ви и дружбе - с другой. Но самым главным было почти полное молчание мира.

После того как меня освободили, я немного подрос и научился читать на нескольких языках, я захотел узнать о том, что писали в газетах во время Холокоста. Они знали о нем - и Россия, и США, и Англия, и Франция. Они всё знали. Сталин, Черчилль, де Голль, даже Рузвельт - все они знали о происходящем.

Например, журналист New York Times был в Берлине в 1934—1940 годах. Впоследствии он написал двухтомную книгу «Взлет и падение Третьего рейха». Его звали Уильям Ширер. Каждый день он рассказывал в своей газете в то время и позже о том, что происходило, кто что сказал, кто что сделал.

Я хотел посмотреть, что вообще тогда говорили в СМИ. А там - тишина. Почти никакой реакции. А ведь в Бабьем Яре в Киеве тогда происходили массовые расстрелы.

Это было в октябре 1941 года. За два дня, 8 и 9 октября, - это время между двумя большими еврейскими праздниками, Рош ха-Шана и Иом-Кип- пур, - они убили тридцать три тысячи семьсот семьдесят одного еврея: мужчин, женщин, детей, даже младенцев.

Им сказали:

- Мы отведем вас на новое место поселения: возьмите с собой все свои драгоценности, деньги, свою лучшую одежду. Вы отправитесь на железнодорожную станцию, а оттуда поедете на новое место жительства на востоке.

Среди них была пятилетняя девочка - Этти Эш. У нее не было мамы, она

была сиротой. Я знаком с двоюродной сестрой ее мамы - учительницей в средней школе в Тель-Авиве, она мне об этом рассказала и подарила мне фотографию Этти Эш.

На каждом доме в Киеве вывесили объявление, что в четыре утра все евреи должны быть готовы и иметь с собой свои лучшие вещи. Этти взяла все мамины браслеты и кольца. Повторюсь - ей было пять лет. Она взяла с собой самое красивое платье, которое надевала в шаббат, - готовилась начать новую жизнь в новом месте.

Ее расстреляли. Она стала одной из тридцати трех тысяч семисот семидесяти одного расстрелянного - эта пятилетняя девочка. Но сначала немцы и украинцы, которые сотрудничали с немцами, забрали все ее украшения - маленькую шкатулку и ее платье, а потом отвели в Бабий Яр и выстрелили ей в спину.

А в газетах в октябре-ноябре 1941 года - ничего. Где были люди? Куда они смотрели? Никаких ценностей, никакой этики, никакой религии...

Так что я многому научился. В темном туннеле можно многому научиться. Один из таких уроков - не полагайся на других людей. Никто, кроме тебя, о тебе не позаботится. Ведь нашлось лишь малое количество Праведников: не евреев, которые были готовы пожертвовать своими жизнями, чтобы спасти евреев, причем абсолютно безвозмездно. В Яд ва-Шем собраны их имена и истории - около двадцати шести тысяч человек. Но даже эти двадцать шесть тысяч - это лишь капля в океане.

В одной только Польше проживало сорок миллионов человек. Евреи жили сотни лет. На тот момент в Польше жи

ло три с половиной миллиона евреев. Среди них были лучшие доктора, учителя, банкиры, писатели и поэты.

И сколько же жителей Польши

Исгории спасения, или Нанш стали взрослыми

отплатило им за это, хотя бы спрятав их у себя в подвале, в саду?

Они спасали ваши жизни, были вашими врачами, учителями!

И в мире нашлось всего двадцать шесть тысяч Праведников...

Среди Праведников Оскар Шиндлер, немец, Рауль Валленберг, швед, работавший дипломатом в Будапеште, Сугихара - японский консул в Вильнюсе. Он подделал тысячи паспортов Макао и раздал их евреям - мальчикам, студентам Иешивы. Он выдавал им удостоверения, что они граждане Макао. Таким образом он спас тысячи людей -

лишь один этот японец.

Позже в Японии его наказали за то,

что он не выполнял приказы Министерства иностранных дел Японии. Он действовал по собственной инициа

тиве, это было его личное решение. Он умер, но остался его сын - я встречался с ним. Сугихара - один из героев Второй мировой войны.

Во всем мире, во всех странах, в том числе в Японии и Швеции, на

шлось всего двадцать шесть тысяч человек - это городок в Европе. Где были все эти миллионы, населявшие мир?

Вот об этом я узнал, а также о многом другом...

Еще один выученный мною урок - не суди людей, если не был в их положении. Если не был на месте челове-

ка, не суди его, не говори, плохой он или хороший. Потому что когда ты там, ты думаешь по-иному: ты думаешь только о хлебе и мечтаешь о картошке. Когда вы голодаете, в желудке пусто, и вы не получите хлеба ни завтра, ни послезавтра... Вы думаете только об этом.

Где уж тут думать о борьбе, о семье, о любви, о войне... Главное - выжить. Вы словно кошка или собака. О чем они думают? О еде да о том, чтобы не замерзнуть при минусовых температурах. Чего они хотят? Какие у них ценности? Идеалы? Никаких.

Я размышляю, пока не засну, но когда засыпаю, то просто сплю - потому что дни у меня долгие и насыщенные событиями. Я так устаю, что никогда не вижу сны о том, что произошло более семидесяти лет назад.

Не думаю, что сны меня преследовали в былые времена. Спать было очень неудобно, потому что матрасов и кроватей не было - только деревянная доска. В одном бараке, одном домике в лагере были лишь деревянные доски, и на каждой из них располагалось по четырнадцать заключенных - как сардины в банке.

На людях не осталось мяса - кожа да кости. И еще повезло, если кожа эта была целой - без ран. И вот четырнадцать таких человек лежали на одном боку - скажем, на левом - как сардины в банке.

И когда у кого-то что-то начинало болеть и он больше не мог лежать на левом боку и хотел перевернуться на правый, ему нужно было разбудить остальных сардин. Все делалось тихо,

чтобы не разбудить других обитателей барака.

Как тут спать? Час-два-три поспишь, а в пять утра на нас брызгали холодной водой и будили на перекличку. На перекличке приходилось стоять три-четыре часа.

- Сколько вас тут? Раз, два, три, четыре. Живее! Живее!

Как тут спать и видеть сны?

Один мой хороший друг был со мной с самого начала, потому что родился в том же городе, что и я - в Пётркуве-Трибунальском. Он был со мной в Бухенвальде до конца войны. Мы плыли на одном корабле в Израиль, в Хайфу, потом вместе жили в Тель-Авиве. Мы провели вместе много-много лет. А год назад его не стало. Он был на пять лет старше меня.

Этого мальчика звали Мойше Шигурский. Он тоже был из Пётрку- ва. И в Бухенвальде мы оказались вместе - я, мой брат и Мойше со своим отцом. Его отца звали Лейбл Шигурский. Сначала с ними была и его мать, но она умерла в пути. И вот мы прибыли в Бухенвальд - он с от- цом, а я с братом...

В конце войны, в апреле 1945-го, мы не знали, что война кончилась. У нас уже пять с половиной лет не было доступа к газетам или радио. Мы были отгорожены от всего мира и ничего не знали.

Напротив, мы думали, что у нас нет шансов выжить и что война никогда не закончится. Потому что каждый час в Бухенвальд приезжал новый поезд с новыми военнопленными и евреями из Болгарии, из Салоник в Греции, из Ту-

ниса, из Северной Африки - не только из Европы, но и с Балкан, из Африки...

Как нам было это понимать? Мы понимали это так, что Гитлер захватил весь мир. Германия стоит во главе всего. Мы, евреи, не могли с ними поговорить. Мы говорили на польском или на венгерском, на немецком, на французском. А они говорили на греческом, на болгарском...

В апреле того года отец Мойше - Лейбл Шигурский - сильно заболел. Он был невысоким и очень худым. А моему брату Нафтали в то время было почти девятнадцать. Он понимал, что Лейбл скоро умрет, но не хотел, чтобы Мойше, которому тогда было семнадцать, видел смерть своего отца.

Тогда Нафтали сказал своим товарищам:

-В Бухенвальде есть больница. Давайте отведем Лейбла туда - может быть, ему там помогут.

Мойше остался, а четыре мальчика (в том числе мой брат) связали рубашки от лагерных роб, положили Лейбла на них и вынесли на улицу. Стоило им вынести его за дверь барака, как он умер.

Мой брат вернулся в барак и сказал:

-Мойше, твоего отца больше с нами нет.

Они отнесли Лейбла в крематорий. Там никого не хоронили, все тела сжигали.

И Мойше сказал:

-Если моего отца больше с нами нет, значит, он умер? - Он видел, как слаб был его отец. Ему было семнадцать лет, он все понимал: - Значит, мне нужно произнести за него «Кадиш».

Истории спасения, или Каи мы стали нзрослыми

4V

V’'

да кости

9 повезло,

■ ‘' Ж1

1

■ \

Svffj

«Л1Ж:

На людях

не осталось мяса кожа И еще повезло^] если кожа эта была целощ^-лК безран^^\\^ 1йВДУ

vemwjbttadiiamb таких человек лежали на одном жж’

в банке.

кто-то

^/ыЖг ' к 1

\W z.P>-i - wWi »»Д^

7^ i'vi titfESk п.ца’г

Iw

% 'даг^1

Ж

ему нужно разбудить

остальных

ж

сардин...

h \ г

Когда кто-то в семье умирает, все мужчины семьи - в том числе мальчики - должны прочесть особую молитву в память об ушедшем. В ней восхваляется Всевышний. Нужно прочитать «Кадиш». Это очень важная молитва.

«Кадиш» произносят в синагоге или там, где есть по меньшей мере десять человек, - будь то свадьба или, не приведи Господь, похороны. Группа из десяти человек читает «Кадиш». И его нужно читать на протяжении одиннадцати месяцев после смерти отца или матери по три раза в день во время каждой молитвы.

В Бухенвальде не было молитв и не было синагоги.

Мойше сказал:

-Сегодня первый день смерти моего отца. И мне нужно прочитать «Кадиш» в его честь. Но я не знаю слов этой молитвы наизусть. Я никогда не читал ее раньше. Не мог бы кто-нибудь одолжить мне на пять минут сидур, молитвенник, чтобы я мог прочитать «Кадиш»?

Люди ответили ему:

-Мойше, что ты такое говоришь? Ты что, с ума сошел? В Бухенвальде ни у кого нет сидура - это запрещено. Все религиозные предметы запрещены: ты не найдешь здесь ни талита, ни тфилинов, ни сидура, ни Торы. Забудь об этом и даже не упоминай этого слова. Если кто-нибудь услышит, что ты говоришь о сидуре, тебя накажут.

Мойше заплакал:

-Но я хочу прочитать «Кадиш»

за своего отца. Ведь это его похороны. Его сожгут, и я должен отпустить его грехи.

Слезы Мойше Шигурского очень тронули одного старика из барака.

Он завел его за угол и сказал:

-Мойше, может быть, я смогу тебе помочь. У входа в Бухенвальд расположено большое здание - прачечная.

Зачем нужна была прачечная? Немцы хотели сэкономить деньги, и поэтому забирали лагерные робы умерших - грязные, с пятнами крови - и отдавали в прачечную, чтобы там выстирали и высушили. Приезжал новый поезд, и новоприбывшим выдавали робы умерших, замученных до смерти.

И вот в этой прачечной работал еврей. Он был родом из Германии. Он стал одним из первых заключенных в Бухенвальде. Когда он прибыл в лагерь, ему позволили оставить при себе сидур.

И старик сказал Мойше:

-Я слышал, что у этого человека - я даже не знаю его имени - есть сидур. Иди к нему и спроси.

Мойше побежал туда, где располагалась прачечная. Там он увидел того, кого искал.

Мойше сказал ему:

-Час назад скончался мой отец.

Я должен прочитать «Кадиш», но я не знаю его наизусть - мне нужен сидур. Пожалуйста, одолжите мне на пять минут ваш сидур.

Человек спросил:

-Как тебя зовут?

Он ответил:

-Мойше.

-Ты что, с ума сошел? Даже не упоминай сидур! У меня его нет. Ни у кого его нет. Тебя накажут, и меня накажут. Больше никогда не говори о сиду-

ре, забудь о нем. Отец Небесный тебя простит.

По взволнованному ответу этого человека Мойше понял, что он что-то скрывает.

Мойше засунул руку в карман своей пижамы (так называли лагерную робу) и достал кусок хлеба - почерневший и твердый, как камень, - это была его еда на весь день, сто пятьдесят граммов хлеба. Зубами его было не разгрызть - только если долго размачивать в горячей воде, пока он не станет мягким - только тогда можно было есть.

И Мойше сказал человеку:

-Сегодня шаббат. В шаббат нельзя голодать. Я отдам вам свой сегодняшний хлеб, если вы дадите мне на пять минут свой сидур. Я должен почтить память своего отца.

Человек не выдержал и сказал:

-Забери свой хлеб. Я все равно не выживу - я старик, и я умру. Мне этот хлеб не нужен. Но ты молод,

у тебя есть будущее, ты можешь выжить. Этот хлеб должен съесть ты, а не я. Садись тут и, если кто-нибудь спросит, где я, скажи, что я пошел в туалет и скоро вернусь.

Через десять минут человек вернулся. В руках или в карманах у него ничего не было - на случай, если кто-нибудь его увидит. Но под рубашкой, возле сердца, у него был спрятан сидур - молитвенник.

Он стал искать «Кадиш» и вдруг сказал:

-Знаешь что, Мойше? Я дам тебе на пять минут сидур, как ты и просил. Но чтобы прочесть «Кадиш», тебе нужен миньян (то есть десять евреев).

Истории спасения, или Каи мы стали нзрослыми

Здесь только ты да я, то есть всего двое. А значит, ты все равно не сможешь прочитать «Кадиш».

Мойше ответил:

-Я думал об этом, пока вас не было. Видите эти рубашки, которые вы развесили на просушку? Каждую из этих рубашек носил перед своей смертью еврей. Вот эти евреи и будут моим миньяном. Я буду читать «Кадиш», вы будете произносить «Аминь», а они будут слушать. Они будут слушать - мой народ...

И вот Мойше не стало. Он был учителем. Он скончался 31 мая 2016 года в Бней-Брак. Конечно же, я был у него на похоронах. Когда меня увидели, полиция перекрыла улицу, по которой проезжала машина скорой помощи с его телом, накрытым талитом.

На его похороны пришли сотни людей - его бывшие ученики. Они открыли дверь скорой и попросили меня произнести надгробную речь.

Вместо того чтобы произносить речь, я рассказал эту историю. Когда я закончил свой рассказ, все собравшиеся плакали.

И я сказал:

-Мойше, ты готов был пожертвовать своей пищей, чтобы прочитать «Кадиш». Рядом со мной стоят трое твоих сыновей. Им ничем не нужно жертвовать, они прочитают «Кадиш» наизусть в твою честь.

И эти три мальчика прочитали «Кадиш» наизусть.

Когда произошла вся эта история с отцом Мойше, меня там не было. Мне об этом рассказал брат. Мойше никогда об этом не говорил...

Елена Цыбулина

Истории спасения, или Как мы стали взрослыми Воспоминания (сборник)

Дизайн-макет текстового блока, верстка: Вадим Саидин Редактор: Сергей Шаповал Корректор: Лилия Шульская